Как исправить молитву

Святитель Тихон Задонский говорит нам, что молитва бывает пяти видов: ледяная, холодная, теплая, горячая и огненная.

Серьезный вопрос: как от ледяной молитвы перейти к холодной, а в идеале достичь какой-нибудь теплоты? Для этого, видимо, нужно умягчать собственное сердце.

Как? Позвольте рассказать мой случай.

В конце минувшего лета, когда прохладным утром приятно отправиться в дальний путь из пыльной и душной Москвы, Нина Константиновна, Сергей Попов и я, многогрешный, отправились в Оптину пустынь.

По дороге, не доезжая до Оптиной несколько километров, в селе Нижне-Казачьем мы завернули к нашему другу — директору частного детского дома Андрею Завражнову.

Нина — добрая душа — накупила, невзирая на мои робкие протесты, в деревенском магазинчике коробки печенья, конфет и других сластей для брошенных деток. (Боже мой! Как будто мы говорим о котятах, а не о детях!)

И вот мы по разбитой, как после бомбежки, дороге подъезжаем к кирпичному домику барачного типа.

Погожий денек — все детишки гуляют во дворе. Нам навстречу вышел «детский папа» Андрей Викторович. После приветствий и поцелуев, формальных разговоров о дороге мы начали выгружать детские подарки, куда кроме сладостей входили детские игрушки и одежда.

Ко мне подбежала и вцепилась в коробку с подарками девочка пяти лет и запищала тоненьким голоском: «Дай, дай!»

Я подумал, что она просит конфетку, как капризные домашние детки, и строгим голосом объявил ей, что сладкое получит только после обеда.

Девочка не унималась — дай, да дай.

Андрей, проходя мимо, сказал, что она, мол, хочет тебе помочь: дай ей донести коробку до дома.

Я удивился. Первая зарубка легла мне на сердце.

Когда все собрались в большой комнате, Андрей скомандовал: «Помолимся». Дети и взрослые дружно встали, обратясь лицом в красный угол, где были иконы, и слаженно запели молитву.

Мне в этом показалась какая-то театральная нарочитость, но только в самом начале — детские ангельские голоса и мой голос вскоре хором слились воедино и молитва, что называется, пошла.

Когда дети начали петь «Царице моя преблагая, надежда моя Богородице», Господь просветил мне очи сердечные и даровал слезы.

«Зриши мою беду, — с чувством выводили детки, — зриши мою скорбь».

Эти слова из ребячьих уст звучали укором моей совести: «Ты-то уедешь сейчас домой к семье и позабудешь о нас, но мы не станем обижаться на тебя, мы будем просто молиться Богородице».

Вторая зарубка легла мне поперек сердечной мышцы.

«Яко не имам иныя помощи разве Тебе, — меня потрясла пронзительность детской молитвы, их упование лишь только на Божию Матерь, —... токмо тебе, о Богомати».

Мы, взрослые, встали на молитву друг за другом, поэтому, никто не видит моих горьких слез, которые я не успеваю утирать.

И больно — жгучий стыд раздирает внутренность за маленьких христианских человечков, которых мы, так называемые православные, не вкушающие мясо по средам и пятницам и уже близкие «ко спасению», бросаем на произвол судьбы.

И мучительно сладко — Божия Матерь со своим Сыном любят всех нас, дают возможность оправдаться и исправиться, даруют нам слезы и умиление, отзываются на малейшее сердечное движение.

И как радостно получать уверения в том, что помощь от Них, неоценимая человеческой меркой, придет вовремя и станет во всем Божия воля!

«Это два брата, — Андрей бережно поднимает их на руки, — возрастом три и пять лет, когда они попали сюда, то есть не умели, только могли пить воду из кружки. Мать гулящая — что ей? — запрет детей в доме и пошла по деревне, пока запой не кончится, — до детей и дела нет.

Вот об этого мальчугана, — Андрей задирает ему рубашонку, — окурки тушили. Видишь, следы остались на теле».

За каждым дитенком стоит своя история, которую иначе чем бедой не назовешь.

Карапуз с лицом в зеленке застенчиво подошел ко мне и тихо попросил подкинуть его под потолок. Мгновенно ко мне образовалась очередь, включая и девочек.

Странно. Нет суматохи, нет никакого шума и гама — того, что принято называть детским весельем.

Поражает внутренняя сосредоточенность детей и душевная глубина их глаз.

Страшно. Не хочется даже думать — что им довелось пережить, насколько они разуверились во взрослых людях и в нашем греховном мире.

Поэтому, наверное, так крепка их детская — самая первостатейная — вера в Бога и надежда на заступничество Богородицы, так искренна их молитва.

Один белобрысый мордастик мне особо, любовно, приглянулся. Сердце мое заныло о нем. Я держал его все время на своих руках. Вот бы мне такого сыночка! Наконец пришло время нам уезжать.

«Меня зовут Кирилл. А тебя?»

Я назвался.

«А ты хороший?»

Я хотел ему что-то сказать. Не смог — спазмы тугой веревкой вцепились мне в горло и стали меня душить.

Как ныряльщик из-под воды, чувствуя, что воздуха больше нет, я лишь махнул рукой и выбежал во двор, где долго не мог отдышаться...

Мирослав Гришин "Святые среди нас"